Посторонним В.

Я незаметно на дереве в листьях
Наполняю жизнь свою смыслом,
Пряду свою тонкую нить...


Дорогие знакомые и незнакомые!
Рада приветствовать вас! Заходите, надевайте мягкие тапочки, угощайтесь печеньками и чувствуйте себя как дома!

12 маленьких фактов обо мне:

- Офицально, по паспорту я Ксения. Но на Оксану с детства отзываюсь точно так же и даже, пожалуй, с несколько большим удовольствием. И да, дети зовут меня Оксана Александровна

- Да, вы правильно поняли, я работаю с детьми. С октября 2015 года - воспитатель в детском саду

- Но рассказывать о своей работе я здесь не буду. В этом блоге я буду делиться картинками. Своими и немного чужими

- Не знаю, вправе ли я именовать себя художником, но одно с детства знаю совершенно точно. Рисовать - это как дышать

- Но вообще, если верить диплому, я биолог (и вроде бы педагог-психолог, но пока без диплома)

- Я почти уверена, что должна была родиться где-нибудь на побережье Чёрного моря, ближе к Сухуму. Но дорогое мироздание немного попутало, поэтому я родилась и живу в городе между Петербургом и Москвой, который регулярно путают с Нижним Новгородом. Не надо это делать, пожалуйста!

- Это не мешает мне чувствовать себя в Сухуме как дома, иметь немало друзей и знакомых, так или иначе связанных с теми краями и периодически ввязываться в разные необыкновенные истории

- Пять лет своей жизни я провела в Санкт-Петербурге, после чего с огромной радостью вернулась домой

- Случаи, когда мне доводилось рисовать за деньги, можно пересчитать по пальцам одной руки

- Я люблю Мандельштама и Ахмадулину, Ремарка и Наринэ Абгарян, классическую музыку и бардовские песни, импрессионистов и Врубеля...

- На самом деле я достаточно всеядна и люблю всё, что вызывает во мне какой-то отклик, независимо от эпохи, направления в искусстве и политических взглядов автора

- Мой интернет - 100 неспешных мегабайтов в день. Поэтому если вы видите свежий пост, скорей всего, это отложенная запись, сделанная несколько дней назад у родителей (да, сканер - тоже там) или ещё в каком месте, где живёт нормальный интернет. А, как известно, даже за один день может многое перемениться, так что не удивляйтесь, если что :)

Небольшой путеводитель по журналу:
взяла Яся олiвець - всё, что про моё художество
рабочий процесс - неоконченные почеркушки, творческий беспорядок и прочее, что больше про процесс, чем про результат
пойманные мгновения - фото, которое не Прогулки
записки на зелёных листочках - писательские эксперименты
прогулки с Шелкопрядом - заметки с фотографиями о родном-любимом городе и не только
делюсь прекрасным - не моё творчество
плейлист Шелкопряда - то, что в наушниках
Последние три рубрики есть желание сделать регулярными, но получится ли - не знаю. Пунктуальность и постоянство - не мой конёк.

Искренне ваша,
Оксана Миликова

Каждому нужна своя Аляска - 10

Мы переходим проспект, и я рассказываю Соне бабушкин стих про зайца. Перевожу, поясняю непонятные места, как когда-то бабушка – мне. Соня слушает, буквально открыв рот от удивления.
- А откуда ты украинский знаешь? – спрашивает она, - ты украинка? А ты на Украине когда-нибудь была?
Ловлю себя на мысли, что хочется наврать сейчас с три короба – что чуть ли не каждое лето в Путивль ездила; нет, лучше – что вовсе жила там, и только когда пришла пора идти в школу, мы вернулись в Город, потому что…ну, почему-нибудь.
Но это, конечно, глупость несусветная, и ничего такого я Соне не говорю. Не говорю, впрочем, и того, что та Украина, откуда родом бабушка и где сейчас моя родня – она…как бы это сказать, не совсем настоящая что ли. А присоединённая в двадцать пятом, что ли, году, а до тех времён – кусок Курской, вроде бы, области. Тоже бабушка рассказывала не единожды, и всякий раз мне было от этого немного обидно. «Ну, так неинтересно!» - порой заявляла я под хохот родителей.


А вот и почта. Прямо через дорогу от школы. Туда-то нам и надо!
Отчего-то в нашем отделении даже по вечерам редко бывает большая очередь, а сейчас, в середине дня – и вовсе никого. Только старичок какой-то вышел прямо перед нами.
Так что мы сразу покупаем конверт, и я сажусь его подписывать. А заодно заполнять прочие бумажки – оказывается, к заграничным посылкам прилагается декларация и ещё всякая всячина. И вот, наконец, всё готово, и я вновь иду к почтовой тётушке.

Фото 29: посылка.

- Это ещё что такое? – удивляется та, держа в руках письмо, - в мелкий пакет не положено!
- А что мне теперь делать? – спрашиваю я. Соня глядит на нас с тёткой испуганно.
- Салфетку одну отправлять, что ж ещё, - отвечает почтовичка, - ну или покупай ещё конверт, письмо отдельно отправишь, если у тебя там важное что.
- А они как, одновременно придут? – спрашиваю я. Глупый вопрос, конечно. Идиотский просто.
- А кто ж его знает, - тётка пожимает плечами, - вряд ли. Пакет пока по таможням всяким валяться будет…
Мда. Ситуация…
- А знаешь, что, – радостно говорит мне вдруг почтовая тётушка, - давай-ка ты эту салфетку в письмо сложи, ну, как бутерброд, а снаружи вроде как бумага. И в письмо! Ещё и дешевле выйдет! Только конверт всё равно новый надо, в пластиковом письмо не положено.
- А так можно? – спрашиваю я.
- Нельзя, конечно, - усмехается почтовичка, - так что если найдут, не видать твоим ни письма, ни подарочка! В общем, складывай лучше, чтоб ничего подозрительного не торчало.
Что я и делаю. Вроде письмо как письмо…ну толстенькое, ну так может, там открытки новогодние и послание на несколько страниц. Не рентгеном же их просвечивают, в самом деле…
Ну всё, теперь только надеяться, что мне повезёт, и всё дойдёт благополучно. А мы с Соней отправляемся в художку.

Фото 30: Сквер Челюскинцев. Белые медведи.

Не настоящие, конечно, а бетонные (или из чего-то подобного) скульптуры. Большой и два маленьких, видимо, медведица с медвежатами. Они – из папиного детства, у нас есть фотография, где маленький мальчик – это мой папа и есть - в смешной шубке, подпоясанной армейским ремнём, сидит верхом на медведице.
А я всё своё детство не верила родителями, и думала, что они специально говорят, будто это тот же самый сквер Челюскинцев, разыгрывают меня. Потому что на папином фото медведей три, а в сквере было – только два, медведица без половины головы и медвежонок. А потом к какому-то юбилею города медведей привели, наконец, в божеский вид, закрасили облепившуюся краску и неприличные надписи на медвежьих боках, медведице вылепили недостающую часть головы…А с недостающим медвежонком и вовсе вышла история! Его собирались делать нового, собирали старые фотографии этого места, чтобы было ясно, как медвежонок выглядел (мы тогда тоже отправили папину – не саму, конечно, настоящую, а её скан по интернету) – а в один прекрасный день медвежонок вернулся на прежнее место. Где он всё это время был? На даче у кого-нибудь красовался?

Фото 31: Желтянка.

Речка наша. Вода в ней и вправду желтоватая, как бледный чай. Здесь она аккуратная – набережная гранитная, ступеньки, всё такое. А если прогуляться чуть дальше от центра, да возле того же Нового моста, там берега совершенно дикие, у самой речки – песок золотистый, дальше кусты буйно растут. Я не раз уже слышала, что хотят и там всё облагородить; не знаю, может, оно и правильно, но мне будет грустно без этих диких зарослей (хоть я и не бывала там ни разу, а только видела, проезжая в автобусе, или когда катались на кораблике с мамой). А Настя, моя давнишняя подруга, рассказывала, что часто там гуляла – и с какими-то старшими подругами, и с мамой и отчимом, даже шашлыки на берегу устраивали. Она говорила, что на берегу здорово пахнет болотом и комары – звери, зато над водой можно увидеть каких-то необыкновенных стрекоз с синими блестящими крыльями.

Мы с Соней идём по берегу, а навстречу вам…
Я тормоз, и не успела (а больше застеснялась) сфотографировать, так что придётся вам поверить на слово. Но это был эльф. Самый настоящий. В красных плавках и колпаке Санта-Клауса, а больше ничего на нём не было. Честное слово!
Ну, то есть, эльф, само собой, был не взаправдашний, а просто такой парень, вроде городского сумасшедшего. У него длинные, ниже плеч, светлые волосы (и, кстати, расчёсывает он их явно не слишком часто), иногда он их собирает в хвост или подвязывает верёвочкой, как какие-нибудь древние ремесленники, и тогда становятся видны его уши – тоже реально эльфийские, остренькие такие. Мне всегда было интересно, он с такими ушами родился или пластические хирурги постарались?
Если гулять в этих краях – на набережной, в Центральном парке – почти наверняка встретишь этого «эльфа», он постоянно где-нибудь там бродит. Соня уверяет, что встреча с ним – к удаче. А если загадать желание и пожать ему руку, желание непременно исполнится. Но мы пока ни разу не рискнули этого проделать (я-то, конечно, в эти байки не верю, но пожать руку такому странному типчику было бы, наверное, прикольно).

Эти цветы называются "сон"...

"Мы сушили траву, сон-траву на чердаке..." - напеваю я задорную песенку Тикки Шельен, и мысленно играю в ассоциации сама с собой. За сон-травой неизбежно следует трамвай и Пуща-Водица, что в далёком городе Киеве.

В девять лет (или когда это было?) сон-трава и трамваи были для меня одинаково условны.
Первую я видала лишь на картинках (даже сейчас почти наверняка помню, в какой именно книге), нежно любила и мечтала увидеть, понимая, впрочем, что растёт она "где-то не здесь" - не там, где мне случается бывать.
Трамваи, хоть и были уже наверняка знакомы не только по книгам, но и из фильмов, представлялись куда более туманно. Что не мешало мне заранее любить и их тоже.
Не менее условным был город Киев. Я знала о нём не так уж и мало. Столица Украины. Некогда - центр Киевской Руси. Дома висел на шкафу брелок с рельефным изображением: трое старинный витязей и девушка в ладье, плывущей по волнам. На обороте - надпись: "Основатели города Киева - братья Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбидь". Река Днепр. Князь Владимир, крещение Руси (к истории, понятное дело, в детском её изложении была я весьма неравнодушна). Как и большинство других, её не виданных мною точек на карте, Киев был немногим реальнее какого-нибудь Изумрудного города или ещё какого тридевятого царства.

Трудно сказать теперь, когда всё случилось. Хронология детства помнится мне не годами, а классами, из которых первые четыре слились в единое "начальная школа". И если о школьных событиях ещё можно сказать, были ли они при Ларисе Владимировне (1-2 класс) или при Марине Эдуардовне (3-4, соответственно), то всё, что происходило вне школьных стен, осталось, можно сказать, вне времени.
С гораздо большей уверенностью я могу предполагать, что открытие "Динки" случилось между толстым сборником Гайдара (где, помимо всего прочего, и не сказать чтобы прям уж детская "Школа") и "Эмилем из Лённеберги" из не менее толстой Астрид Линдгрен. И не случайно в моих нынешних воспоминаниях эти три книги оказались рядом - я долго глядела на них загадочно, силясь понять, "взрослые" они или уже можно?
Знакомые имена на корешках указывали, что книги эти должны быть детскими. Но неведомые названия, "недетская" толщина...да и стояли все три на "взрослых" полках и никогда мне напрямую не предлагались (впрочем, и не запрещались при том). Не будучи уверенной наверняка, я предпочитала знакомиться с ними тайком, улучив удобный момент. Гайдаром "заболела" сразу и надолго; и если "Военная тайна" и "Судьба барабанщика" показались совершенно запутанными и непонятными, то "Тимур и его команда" - восторг долгожданной встречи (название и примерный сюжет были мне уже известны, и очень привлекали; да ещё и имя главного героя - восточное, загадочное, прекрасное!), а "Школа"...Я так и не поняла тогда, почему под этим названием оказалась история про войну, из множества непонятных слов значение половины смутно угадывала, другую же половину пропускала так, и с тредом понимала, в какое время происходит действие. Нет, революция, гражданская война - это было уже знакомо и понятно, но почему перед этим - ещё одна революция? О какой войне в Германией речь, если та, что известна мне - должна быть много после? Впрочем, это не помешало мне влюбиться в "Школу" и эпоху в целом - надолго, а, может быть, и навсегда. И долго я не могла поверить, что в книге - ну ведь Гайдар же! - нет "Чука и Гека", которых читала нам как-то воспитательница (которая из многих?) в детском саду. Пролистывала вновь и вновь страницы, перечитывала вдоль и поперёк оглавление, но поиски были тщетны.
С Линдгрен знакомство было долгим и трудным. Вначале я открывала книгу с огромным безобразным (оформление её мне и сейчас не по душе) сенбернаром на обложке лишь затем, чтобы вновь и вновь искать в оглавлении знакомого Карлсона или манящую загадочным своим то ли именем, то ли прозвищем Пеппи Длинныйчулок, и не найдя ни одного, ни другого, убирала на место. После пыталась осилить "заглавное" произведение сборника - "На острове Сальткрока", но "спотыкалась" едва ли не на первой же странице. И так продолжалось, пока мне не пришло в голову начать с начала. То есть с Мио. История о Мио оказалась лёгкой, недлинной и очень в моём вкусе. Это внушило надежду, и в следующие страницы я заглядывала наугад в поисках ещё чего-нибудь в этом же духе, пока не "распробовала" Эмиля - да-да, того самого, из Лённеберги. Потом, конечно, была, наконец, "встреча" и с Сальткрокой, и с Калле Блумквистом - но пока...

...пока девятилетняя я изнывала от скуки и безделья. Интернета тогда в доме не водилось, было лето, вечер и дурная погода, все имевшиеся в доступе книжки прочитаны, и потому прекрасный, вроде бы, вариант "почитать что-нибудь" представлялся весьма сомнительным. Тогда-то и предложила мне мама "Динку", которую, по её словам, очень любила в моём возрасте - а вот помнить бы теперь, сама ли мама, или моя двоюродная сестра? В любом случае, едва ли не только из-за этого я решила за неё взяться, скривившись при этом - "я уже начинала, неинтересно" (заявление для меня тогдашней удивительное).
Я и вправду некоторое время назад засунула и сюда любопытный носик, жаждущий нового чтения. Опыт мой подсказывал, что новую книгу не следует сразу читать с самого начала - оно может быть обманчиво скучным, и потому верней первым делом заглянуть куда-нибудь в середину, чтоб уж понять наверняка, стоит ли читать целиком. Я заглянула. Попала ровно на тот момент, где мама и Катя собираются в театр, на "Живой труп", пугающе непонятный и Динке, и мне самой, после чего толстая книга в коричневой обложке была решительно засунута обратно на полку.
Едва ли не с первых страниц мнение моё переменилось, и столь круто, что "Динка" в конце концов стала книгой едва ли не всего моего детства - путеводной, всеобъемлющей, к которой возвращалась я снова и снова.
Тогда же это было - открытие, удивление. Такого (если не считать всё той же гайдаровской "Школы" - но она, очевидно "взрослая", стояла совсем уж особняком, я хорошо понимала, что случайно влезла куда не следует) мне читать ещё не приходилось. Я знала точно, что книги должны учить; герой - либо хороший и правильный, и потому "всем ребятам пример", либо неправ и в конце концов осознаёт и исправляется. Тем более Осеева, с её хорошо знакомыми мне "назидательными" рассказиками! Но чем дальше, тем трудней было понять, хорошая Динка или  всё же наоборот? Вроде бы, судя по многому, должна быть хорошая, да и не мог бы какой-нибудь условный Квакин стать главным героем, если только это не юмористическая история вроде "Тома Сойера" или "Вити Малеева в школе и дома". Но почему же то и дело творит всякую ерунду и, даже будучи наказанной, редко когда раскаивается в содеянном? Я не понимала Динку и не понимала, чему же должна научиться из этой книги. Уж явно не бегать где ни попадя и врать на каждом шагу - но отчего-то больше всего хотелось именно этого, очень уж увлекательными оказывались Динкины выходки и причуды.
Нет, я не отождествляла себя с главной героиней, уже тогда ясно понимая, что слишком мы разные. Если что и было общего - то это знакомое не понаслышке одиночество непонятости (в то время я, конечно, ещё не умела называть словами такие вещи). Добавить к этому любимую эпоху, революционые мотивы, милейшее Динкино семейство, увлекательные похождения девочки и совершенно прекрасного Лёньку - и, в общем-то, очевидно, почему раз прочитанная история уже не отпускала меня.

В огороде бузина, а в Киеве...не дядька, нет, а трава со странным именем "сон", за которой весенним днём не грех отправиться вместо уроков, потому что - если не сейчас, то когда?
Верно, оттого, что любимые трамвай и сон-трава оказались вместе, Динкина поездка в Пущу-Водицу оказалась одним из самых запомнившихся моментов повести. Тем более, спустя годы оказалось, что я и сама такая, сорваться куда-нибудь вдруг "за тюльпанами с клумб" - да легко!
Ни трамваи, ни сон-трава не стали от этого реальнее, равно как и далёкий Киев.
Киев вообще оставался где-то на самой периферии моей собственной географии. Ещё читая о Динкиных похождениях, я представляла его довольно-таки близко к реальности (впрочем, это скорее был образ "города вообще" определённого облика и эпохи), я научилась находить его на карте и знала по имени пару-тройку тамошних улиц и площадей. Ну...примерно, как едва ли не каждый из нас знает о том, что, к примеру, в Париже есть Лувр, Сена и Эйфелева башня.

Но даже если случались мысли и разговоры о тех краях вообще - для Киева вряд ли нашлось бы там хоть полслова. Потому что Украина - это Путивль прежде всего, город, где выросла бабушка, где не одни каникулы в детстве прошли у мамы и тёти, куда на моей памяти случилась не одна поездка - увы, без меня, как я ни просилась, ибо далеко и заграница. Письма, звонки, незнакомая родня, строгий портрет прабабушки (царство ей небесное) в рамке. Незадачливый князь Игорь и плачущая о нём на крепостной стене Ярославна.
Каким чудом удалось мне не оконфузиться ни перед кем? Мне посчастливилось родиться в городе, буквально дышащем древностью, она была очевидна, буквально разлита в воздухе (сейчас, глядя на многих своих воспитанников, я понимаю, что повезло мне не только с городом, но и с родителями, "открывшими" для меня эту очевидность), и, читая о князе Игоре в изложении Ушинского, я не сомневалась ни минуты, что Новгород-Северский, то и дело упоминавшийся там - это тот самый, наш Новгород, какой же ещё! А Северский - ну так ведь как его только в древние времена не называли!
Живя с этой уверенностью, я изрядно недоумевала - при чём тут Путивль, который и по нынешним-то меркам вроде бы неимоверно далеко, а по сюжету - вроде бы рядом? О существовании ещё какого-то Новгорода (ну, кроме Нижнего, с которым нас путают то и дело) я тогда даже не подозревала.
Украина - это Крым и Одесса, не то чтобы очень уж манящие, но - море, но - знаменитые, воспетые кем только можно.
Украина - это Львов, Карпаты и прочая западэнщина. Ах, любовь моя вечная к "пограничным" краям! Во Львове мне посчастливится оказаться после десятого класса (путём нехитрых вычислений выясняем, что это 2008 год, и мне шестнадцать). Проездом, лишь на несколько вечерних часов, совершенно волшебных при том. За эти несколько часов я успела влюбиться в этот город и решить, что непременно вернусь (ещё не подозревая, какой невероятной магией обладают подобные решения).

Спустя год...нет, я не вернусь, ни тогда, ни после, лишь воспоминания сложатся в строки, из которых я, пожалуй, позволю себе выкинуть пару-тройку многоточий, казавшихся невероятно романтичными тогда, а ныне отчаянно режущих взгляд.

Мы бродили по улицам Львова.
Летний вечер, и пахло рыбой,
Пахло пылью тротуаров и солнцем
И ещё чем-то неуловимым...
Дом старинный. Облупленный угол.
Ты одна в чёрном платье стояла.
Город...Вечер...Усталые струны...
Мы гуляли...А ты играла.
Альбинони, адажио, скрипка,
Люди, улицы...Звон трамвая.
Грусть в глазах; на лице - улыбка...
Ты откуда такая?

Я так и не знаю, откуда взялся рыбный запах, которым был пропитан город, и уж, конечно, не вспомню, в каком его уголке повстречалась мне уличная скрипачка в чёрном, до земли концертном платье. И даже успела, оказывается, позабыть, что в этой картинке было моё любимое "Адажио" Альбинони. И - трамвай, да, на котором так и не случилось прокатиться. Наверное, города, подобные Львову, немыслимы без трамваев (на секунду думаю - а как же милый сердцу Выборг? Но тут же вспоминаю, что и там - был не так уж давно, ещё в середине прошлого века). Но трамвай к том времени для меня - это прежде всего Ленинград (и я не ошиблась эпохами, именно с этим именем, романтически-книжный более чем наполовину, жил он в моей голове).
В родном же городе у меня уже были тогда потайные, заветные места, о которых я знала что-то невыносимо своё. Развалины на задворках Кремля-Детинца. Там же, в кремле - полянка за художественной школой, возле островерхой башни Кокуй, где по весне, если только успеешь прийти в нужный момент, цветёт сиреневым ковром...не сон-трава, нет, всего лишь хрупкий изящно-скромный цветок хохлатка. Не пройдёт и недели, как от сиреневой лужайки не осталось и следа; ещё неделя - не сыщешь и листьев, будто не было вовсе, а так, показалось-привиделось.
Качели в центральном парке, подвешенные на тонких цепочках, так что, раскачавшись в полную силу, улетаешь едва ли не к небесам куда-то. Сколько раз по пути в художку бегала я туда, охваченная жаждой полётов и путешествий, которые именно в полёте представляются особенно явно. Там же, в парке, был и трамвай. Не настоящий, конечно, а обшарпанный детский аттракцион-паровозик, жутковато лязгающий при движении. Однажды, будучи при деньгах, примчавшись в заветное место пораньше я, наконец, прокатилась на нём, в одиночестве серого октябрьского дня. "Ну как, ожидания оправдались?" - с усмешкой провожал меня старичок-смотритель. Откуда ему было знать, что великовозрастная барышня лет 14 не в детском вагончике с облупившимися боками катилась по кругу, а пребывала в это время в местах нездешних и временах ненынешних. Где и когда? Не ведаю...уж не ленинградский-блокадный ли?

Неудивительно, что в конце концов я уехала туда, к настоящим трамваям; чуть меньше года жила, как мечталось, на Васильевском острове, а после ещё четыре года всё там же - училась, работала, гуляла (впрочем, работа была такова, что с прогулками неразделима - я гуляла с собаками в "приюте" полусумасшедшей старухи, и едва ли не половину острова исходила с ними вдоль и поперёк). В старых, разбитых трамваях - не на Ваське уже, а ползущих из города в Стрельну или обратно, я мёрзла, опаздывала, и даже расплавила однажды о раскалённую печку пластмассовый корпус фена, чудом не обжегшись сама, но по-прежнему любила их. В первую же питерскую осень я вернулась, как решила когда-то давно (экскурсия школьная в 6 или 7 классе), в Выборг, и возвращалась туда вновь и вновь, каждую осень, а в последний питерский год - во всякое время года и не по разу. А вернувшись в Выборг, осуществив давнее решение своё, поняла, что и во Львов - вернусь, стоит лишь наступить нужному времени. И я ждала, и было время, что казалось - уже вот-вот: я замысливала покатушки по Украине, где непременными пунктами были Путивль, конечно, в первую очередь - потому что родня, и город бабушкиных рассказов; Запорожье - где подруга, хоть и виртуальная, но замечательная совершенно; Донецк - ещё одна дорогая-знакомая тётушка; Львов - про него уже всё сказано; и Киев, да, исключительно потому что столица, и куда ж без него (именно в те времена, прочитав сначала отчего-то незнакомую в детстве "Дорога уходит в даль" Александры Бруштейн, я вернулась к вечной своей Динке - но отчего-то в мыслях о путешествии ни единой мысли о её Киеве не случилось). Финальным аккордом этого путешествия должен был стать Крым, Ялта или где-то около. Море, лаванда, кипарисы, Бахчисарай, чеховские и прочие "литературные" места...
Путешествие не случилось. С запорожской знакомой вскоре приключилось так, что всякое наше общение прекратилось на несколько лет. Крым стал наш, Киев опоганен Майданом, с Донецком тем более всё понятно, да и никто там уже не ждёт (по иронии судьбы донецкая моя тётушка оказалась в Крыму, более того - в Ялте)...Оставались Путивль и Львов, о которых я теперь даже мечтать не смела.

Сон-траву я видела каждую весну, крохотными букетиками у привокзальных торговок-старушек, и ни разу не держала в руках. Нет, я бы купила её, как покупала порой другие какие первоцветы - но как можно покупать сон-траву? Немыслимо! Ехать за ней ранним утром, трамваем ли, электричкой, автобусом вонючим и тряским...
Не доехала ни разу, всё находились другие дела-заботы. А в близкой да родной Сергиевке - похожем на лес парке на окраине Петергофа - не встречала, то ли нет её там, то ли не теми путями ходила.
Я вернулась в Новгород и до сих пор прихожу порой, выбирая безлюдное время - в середине дня или ближе к ночи, взрослая тётка-то, как-никак - к тем качелям, на которых так легко уноситься в дальние дали. "Трамвайчика" же моего нет уже давно, из всех памятных с детства аттракционов осталась лишь "Орбита", остальные вот уже несколько лет как заменены на новые. Но в кои-то веки я вольна гулять по городу, и он то и дело одаривает меня новыми находками. Последняя из них - берёзовая рощица на месте бывшего еврейского кладбища - случилась в нынешний Сочельник.

Выходя из подъезда,
каждый раз
будто вновь узнаю тебя,
город.
В безграничье распахнутых глаз
каждый раз по-иному,
по-новому
собираю твой паззл.
Новый день -
и я снова не знаю,
что готовишь ты мне.
Чудеса,
что припрятал мне город в своём рукаве
собираю,
идя наугад.
А месяца за три до этого мне встретилось фото - трамвайчик среди золотого осеннего леса, и это была бы просто красивая картинка, если б не подпись: "Киев, Пуще-Водицкий лес". Круг замкнулся. Вихрастая девочка Динка спешила в своём трамвайчике в гости к цветам. Взрослая тётка, ни разу по-настоящему не видевшая (в букетах - не в счёт) сон-травы, уже ясно представляла себя там, в Пуще-Водице, понимая, впрочем, что шансов встретиться с заветными цветами нет - не лететь же за ними самолётом в несколько майских дней, тем более, давнее путешествие, пусть и в несколько урезанном - без Донецка и уже случившегося Крыма - вновь виделось весьма заманчивым.
Я снова перечитывала "Динку" и то и дело удивлялась. Краткости глав, стремительности сюжета. Я видела теперь совсем не то, что прежде. На Динку и прочих детей глядела уже не как "равный", а как взрослый и не просто взрослый, а - издержки профессии - как педагог; знала, что домашние прозвища (та же Мышка, к примеру), вопринимавшиеся когда-то просто как данность - примета времени и сословия. Удивлялась, как явно, как заметно, что Марина - мать девочек - родом из Киева, все эти мелкие приметки вроде украинских стихов, песен, приговорок, перед отъездом "читала Шевченко в оригинале и объясняла непонятное". Нет-нет, я не пропускала это когда-то; напротив, это было настолько данностью, настолько моей собственной реальностью, что не воспринималось чем-то приметным, особенным (и было это, пожалуй, правильно, потому как история-то - о Волге, а не о Киеве).
Но главное удивление - Киев, из условного ставший настолько конкретным, что с трудом верится, будто я никогда ещё там не была. Отчасти, конечно, не без участия интернета, где к тому времени давно уж имелась пара киевских знакомых, регулярно делящихся фотографиями. Отчасти - вот уже больше года, как я и свой-то город научилась видеть предельно детально, конкретно, порой ещё и с осознанием того, "что было на этом месте ранее". Умение это оказалось универсальным, к конкретной географической точке не привязанным.
Я видела трамвай, спешащий в Пущу-Водицу, и уже так знакомое мне волшебство путешествий начинало совершаться. В Сочельник я нашла не только берёзовую рощу, но и музыку, которой мне не хватало. два ли не весь декабрь - практически "вакуум" в наушниках, что-то звучит, но ничего не отзывается внутри. Но захотелось чего-то рождественского, нежного, и первое, что пришло на ум - "Пиккардийская терция". А так как скачала я все их альбомы сразу, то и слушать взялась не выборочно праздничное, а всё-всё-всё, с первой же песни (ей оказался "Старенький трамвай") поняв - это не просто то, чего не хватало, это музыка путешествия. Как были Крыс и Шмендра в зимнем Сухуме, как Зга и Галатея - в Крыму. Я снова ощущала в себе подзабытую жажду страствий, придурошную слегка. Так, с "Терцией" в наушниках и бродила я первооткрывательницей среди белого снега и белых берёз.
Ещё несколько дней - и видео в одном из читаемых мною ЖЖ; и вот уже я знаю, что из Петербурга вопреки всем событиям последних лет есть нужный мне поезд. Пара кликов на сайте РЖД - и я вижу, что поезд прекрасней, чем кажется, на нём можно доехать не только до Киева, но и до самого Путивля; а из Львова в Петербург поезд давно не идёт, но есть до Москвы... Я придумываю маршруты, высчитываю цены, которые ещё сто раз поменяются, в голове даже без всяких наушников сменяют одна другую весёлые мелодии львовских ребят - и я понимаю, что путешествие должно сбыться. Когда-нибудь. Я согласна жить в ожидании, пусть даже оно будет долгим, и ожидание слагается вдруг - уж не в песню ли?

В Пуще-Водице цветёт сон-трава
В Пущу-Водицу ходит трамвай.
Этих двух фактов достаточно.
Прочее уже неважно,
потому что однажды
всё пути приведут неизбежно туда.
Все дороги сольются,
станут нитками рельсов,
струнами проводов.
В струнах будет играть ветер
песенки про любовь,
а лучше б - Вивальди.
Но ветер - парень простой,
ему трёх аккордов хватит.
И сомнительно,
что в календаре будет квитень,
значит, сезон сон-травы
давно отошёл, извините.
Принимайте,
какие найдутся, дары
летней жары.
Вспоминайте,
всегда и везде вспоминайте,
что в Пуще-Водице
цветёт по весне сон-трава.
По крайней мере, цвела.
Лет этак сто назад.

Монохром

Как же краски земли скупы в это время года.
Ветви чёрных деревьев - в коконе белого снега.
Силуэты летящих птиц - отпечатки чёрным на сером
обесцвеченного небосвода.

Лишь едва касаясь линялых холстов январских -
мазки крупны и густы, монохромные неизменно -
безликий художник-скупец бережёт свои краски,
разбавленные снежной пеной.

(no subject)

Но ведь знала откуда-то я,
что люблю путешествовать,
даже в те времена,
когда самый дальний мой путь
был поездкой в деревню
летом
и казался мне вечностью.

Я откуда-то знала:
что поезд милее всего,
лучше долго,
чем пару часов,
лучше плацкарт,
чем купе.
Я поверить не смела
знанию своему,
но когда всё случилось,
оказалось,
что так и есть.

И откуда-то знала я
чуждый облик кавказских гор,
туркестанских степей.
Южных лазурь морей.
Северных свинец морей
бьющихся между камней,
в которые намертво вгрызлись
сосны и мхи.
Знала, что они далеки.

И я всякий раз удивляюсь теперь,
Узнавая, как старых знакомых, их.

Пуща-Водица

И тут после долгого стихоперерыва откуда-то из дырки в голове (а судя по тому, что я - великий забывака, она точно где-то есть, уж очень многое в неё весьма некстати проваливается) как попёрло, как попёрло...
Я пока оставлю это так, без комментариев, разве что скажу, что здесь есть тооооонкий намёк на одну известную многим книжку из детства.


В Пуще-Водице цветёт сон-трава
В Пущу-Водицу ходит трамвай.
Этих двух фактов достаточно.
Прочее уже неважно,
потому что однажды
всё пути приведут неизбежно туда.

Все дороги сольются,
станут нитками рельсов,
струнами проводов.
В струнах будет играть ветер
песенки про любовь,
а лучше б - Вивальди.
Но ветер - парень простой,
ему трёх аккордов хватит.

И сомнительно,
что в календаре будет квитень,
значит, сезон сон-травы
давно отошёл, извините.
Принимайте,
какие найдутся, дары
летней жары.
Вспоминайте,
всегда и везде вспоминайте,


что в Пуще-Водице
цветёт по весне сон-трава.
По крайней мере, цвела.
Лет этак сто назад.

З.Ы. И нет, я даже близко там не бывала...но - это неважно.
З.З.Ы. Спасибо замечательной gey_grand за вдохновительную вечернюю беседу о трамваях, путешествиях, правильной музыке и Кондратии. Без этого ничего не было бы; не, ну то есть было бы, но что-то другое и когда-нибудь ен сейчас

(no subject)

Выходя из подъезда,
каждый раз
будто вновь узнаю тебя,
город.
В безграничье распахнутых глаз
каждый раз по-иному,
по-новому
собираю твой паззл.
Новый день -
и я снова не знаю,
что готовишь ты мне.
Чудеса,
что припрятал мне город в своём рукаве
собираю,
идя наугад.

Каждому нужна своя Аляска - 9

12:00 Физкультура

Мы с Лидой – «освобождённые», поэтому на физру нам можно вообще не ходить. Главное, не уходить никуда из школы. Так что мы обычно сидим в столовой или на первом этаже. А то ещё можно пойти в библиотеку – там столики – и сделать какую-нибудь домашку, чтоб дома меньше возиться.
Но сегодня не до домашки. Лиде охота замутить что-нибудь интересное к Новому Году, так что мы смотрим в Интернете, что интересного люди напридумывали. Флешмобы, лотереи, розыгрыши…Время пролетает незаметно.

12:50 Радостная новость – ОБЖ не будет! А это значит…нет, не домой. На работу. А работа – не волк, в лес не убежит, а уже сидит и ждёт меня в своём классе. Так что вперёд, на второй этаж. На втором этаже у нас – начальные классы; мне нужен третий «Ы» (в началке у нас профилей нет, зато есть другая фишка: каждый класс букву себе сам выбирает. Жаль, в моё время такого ещё не было). Вот он!

Фото 27: дверь в третий «Ы».

А на двери – рождественский венок из мишуры, посеребрённых веточек и шишек. Если, конечно, можно назвать венком гигантскую – в полдвери – букву Ы.
- Юльхен! – окликает меня тоненький голосок откуда-то сверху.
Вообще-то в реале я просто Юля, без всяких причуд. Но Соне очень уж нравится моё «интернетное» имя, так что она только так меня и зовёт.
Поднимаю голову и вижу сидящую на шкафу Соню. Рядом – её учительница, Марина Валерьевна; не на шкафу, конечно, на стремянке. И обе что-то красят на потолке. Батюшки! Да в третьем «Ы» сегодня весь потолок – в золотых и серебряных звёздах!
- О, Юля! – улыбается мне сверху Марина Валерьевна, - а что так рано? Чего-то не было? Заканчиваем уже, посиди пока.
- Между прочим, - важно заявляет с верхотуры Соня, - это всё – большой-большой секрет. Вот придут все на огонёк, а тут звёзды!
- А у меня тоже секрет есть, - отвечаю я ей, - большой-пребольшой.
- Покажи! – нетерпеливо кричит Соня.
Да, забыла сказать, Соня О., ученица третьего «Ы» - это и есть моя работа.

Я захожу за Соней после уроков трижды в неделю, когда ей надо в художку. Обычно мы едем пару остановок на трамвае, чтобы успеть вовремя, но сегодня я закончила раньше, так что мы можем прогуляться пешком, о чём ей и сообщаю.
- Ура! – радостно вопит Соня, спускаясь с небес на землю, - а секрет?
Делать нечего, показываю ей серветку.
- Ты сама вязала? – спрашивает Соня, - а что в ней секретного?
Я рассказываю Соне, что уже много лет переписываюсь со своими родственниками, а мама об этом ничегошеньки не знает. И теперь хочу отправить им к Новому Году эту салфетку. От мамы – секрет, для родственников – сюрприз.
- А твоя мама что, поссорилась с ними? – удивляется Соня.
Просто так получилось. Родственники далеко, на Украине. Им всегда писала бабушка, и каждый год ездила в гости, а то и не по одному разу. А мама после того, как умерла бабушка, писать уже не стала, и звонила очень редко. Ну вот такой она человек. А у меня все адреса были, вот я и стала писать им сама.

На некоторые письма я так и не получила ответа. Кто-то из бабушкиных адресатов написал – отчего же не мама, пусть бы она написала или позвонила, да рассказала, как жизнь наша. Писали-напоминали телефон и почему-то адрес (как бы я без адреса послала письмо, интересно?). Кто-то стал регулярно присылать нам с мамой открытки на праздники, но на письма мои не ответил ни разу.
Иногда в конверте оказывалось короткое послание незнакомым почерком: такая-то умерла, тогда-то, передай маме (отчего-то это было неизменным во всех таких письмах, как будто я сама по себе не способна в полной мере воспринять эту новость). И ещё один адрес замолкал уже навсегда.
Так что в конце концов переписка моя сократилась и числом адресатов, и географически, ограничившись лишь Путивлем (с Любой-москвичкой мы благополучно переписывались в Интернете). В Путивле неизменными моими адресатами были бабушка Вера, Наталья Сергеевна и мой ровесник Алёшка, а уж через них была связь и со всей остальной роднёй.
Мама в Путивль звонила. Редко, по праздникам; обычно Наталье Сергеевне, своей двоюродной сестре, остальным – в их дни рождения, если не забывала. Говорили недолго и ни о чём – «что я, в чужую жизнь лезть буду?». Так что неудивительно, что из этих звонков маме не случилось узнать о нашем эпистолярном общении. А вот что ни разу в те дни, когда приходили письма, она не заглянула в почтовый ящик раньше меня – действительно, чудо.
Вообще-то, особого смысла в секретности этой переписки, пожалуй, и не было. Просто сначала было страшно – вдруг мама окажется недовольна этой затеей? Что тогда будет, я даже предположить не могла, и эта-то неизвестность больше всего и пугала. А после было уже как-то странно рассказывать – пришлось бы ещё и объяснять, почему до того скрывала, а объяснить я не могла. Просто чувствовала, что «так лучше», и всё тут. Да и чего уж там, приятно было иметь свою собственную настоящую тайну, и не пустяковую, а ого-го какую!


- А ты крючком или спицами вязала? – поток Сониных вопросов не останавливается ни на минуту, пока мы одеваемся, - а долго это? А сложно? А ты меня научишь так вязать?
- Научу, научу, - обещаю я, и мы выходим из школы.

Фото 28: школа при свете дня

В художку можно пойти короткой дорогой – через парк, а можно длинной – по набережной. Времени у нас хоть отбавляй, так что выбираем длинный путь.

Да, кстати. Если вы думаете, что вязать меня научила бабушка, или, на худой конец, мама – то глубоко заблуждаетесь. Для них это стало сюрпризом, а учила меня мама бывшей подруги. Бывшей – потому что потом они переехали, и я не знаю, куда.

Лет с пяти-шести я то и дело приставала к маме: «Мам, научи меня крючком вязать». Иногда подходила к ней сразу «во всеоружии» - приносила и крючок, и какие-нибудь нитки из бабушкиных запасов. Мама отмахивалась – ты ещё маленькая, не поймёшь, не получится, ворчала, что влезла опять в бабушкины вещи без спроса. А бабушка…бабушка давно уже не вязала, здоровье было не то. Даже плохое зрение не было ей помехой – «а что глаза, когда руки и без того всё помнят», но вот когда руки стали трястись, и крючок удерживали с трудом – какое уж тут вязание. «Да покажи ты ей, пусть учится, жалко что ли» - увещевала она маму, но та пренебрежительно фыркала: баловство одно.
И в один прекрасный день (не помню, в каком я тогда училась классе, но точно была весна, незадолго до Пасхи) я, набравшись смелости, обратилась к Настиной маме:
- А вы же вяжете? Научите меня, пожалуйста!
Та усмехнулась, достала откуда-то из шкафа моток ниток, крючок – совсем не такой, как у бабушки, у той был тоненький, с пластмассовой ручкой – рыжей в зеленоватых разводах, у Горячёвой же – толще и весь металлический.
- Так, рыба моя, - Настина мама вложила мне в руку крючок, на другую как-то хитро перекинула через пальцы нитку, - вот так, глянь-ка! Запомнила? Давай теперь сама!
Я озадаченно посмотрела на неё. Как же она собирается мне что-то показывать, если и крючок, и нитки только у меня?
- Ещё чего! – покачала головой Горячёва, - вприглядку какое ученье! Сама всё будешь, рыба моя!
Когда мне, наконец, удалось совладать с пальцами, нитками и крючком, Настина мама – ну то есть я, направляемая её рукой – ловко подцепила крючком какую-то нитку и вытянула петельку. Следом – ещё одну, и ещё, а вскоре я уже ловко вытягивала их сама, вывязывая свою первую цепочку.
- Ну вот и чудненько! – одним движением Горячёва распустила цепочку, - на сегодня хватит. Нитки, крючок дома есть? А то смотри, могу дать попользоваться.
Уверив её, что всё у меня есть, я помчалась домой. И до самого вечера, до прихода родителей вывязывала разноцветные цепочки, одна другой длинней. Пыталась выкладывать их – цветочками, волнами, причудливым кружевом. Но кружево не держалось, и как его соединить, было совершенно непонятно. Ну не узлами же завязывать! Странное какое-то получалось вязание, на бабушкино совсем непохожее.

Горячёва-мама только рассмеялась, когда в следующий свой визит я ей чуть ли не прямо с порога высказала своё недовольство.
- Так это же, Юльчик, - поясняла она, - самое начало, основа основ. Всё равно как азбука. Что ни возьми, всё с воздушных петель, с цепочки начинается. А уж потом…
И мы принялись осваивать «потом». Столбик без накида, столбик с накидом…Цепочку в кольцо соединить. «Вот молодец, рыба моя, - то и дело приговаривала Горячёва, - не то что моя, Настя – та вообще безрукая, ей бы только болтаться».
Вскоре Настина мама принялась учить меня «читать» картинки-схемы – вначале рисую их от руки, а потом достала откуда-то из шкафа пожелтевшую от времени, чуть не рассыпающуюся в руках газетную вырезку.
- Что, нравится? – улыбнулась она, - вот, попробуешь дома. Как ты там это дело называешь, серветка?
И мы смеялись, вспоминая, как Настя, в первый раз услышав это моё словцо, орала на весь дом, чуть не лопаясь от злости: «не бывает, нет такого слова!».
За первое своё «настоящее вязание» я взялась с таким увлечением, что даже в школу с собой таскала, и все перемены просиживала с рукоделием. Пробовала и на уроках. Незаметно. Под партой, но оказалось неудобно – ни вязанья не видать, ни на схему толком не посмотришь, да и страшно – вдруг учительница заметит…
Закончила я как раз за день до Пасхи. Салфетка получилась что надо – ровненькая, светло-зелёная, с резными краями, а в центре будто цветок. Решила сделать сюрприз своим. С вечера бабушка, как обычно, испекла пышные ароматные куличи – так и хочется кусочек попробовать, но нельзя, не время. Папа ловко завернул яйца в плёнку с нарядными картинками, вроде тех, что на шкатулках бывают – под неизменное ворчание бабушки, вот, мол, как-то не по-людски, в плёнку какую-то…Лень как нормальные люди в шелухе луковой вываривать, так хоть бы краску купили, а то – плёнка.
А после вспоминала, как в былые времена несли куличи да крашенки в церковь святить, а после угощались-обменивались с друзьями-знакомыми: «Христос воскресе!» - «Воистину воскресе!». Вот то был праздник…
- И что, не гоняли вас? – усмехался папа. Я тогда уже знала немного, что в те времена верующих...ну, не привечали, мягко говоря.
- А кто гонять-то будет? – улыбалась бабушка, - все так жили.
Под эти разговоры мы с мамой красиво выкладывали праздничные угощения на стол, накрыли всё чистыми полотенцами…
Утром я подскочила рано-рано, когда ещё все спали. Тихонько достала припрятанную свою салфетку и положила её под блюдо с самым большим и нарядным куличом. И улеглась обратно в кровать, как будто и не вставала.

Салфетке удивлялись, восхищались, гадали, кто да как и откуда.
- Это я, - гордо заявила я, а у самой коленки от страха трясутся и в животе всё будто в кулак сжали, - сама.
- Надо же, как научилась! - бабушка просто светилась от радости.
И укоризненно – маме:
- А ты всё – маленькая, не сможет…


- А, может, тебе к Новому Году что-нибудь связать? – спрашиваю я. И тут же пугаюсь – вдруг закажет сейчас шаль, или пончо или ещё что-нибудь подобное, когда и как я это вязать буду?
- Ага! – радуется Соня, - зайца!
Ффух! Пронесло! Заяц – это же просто прекрасно!
- А ты какого зайца хочешь? А то ж зайцы – она разные…Белого, серого? Или, может быть, вообще розового?
- Зелёного! – после недолгих раздумий отвечает Соня, - с сиреневым носом!

Каждому нужна своя Аляска - 8

Фото 24: а что же в моём ланчбоксе?

Бутербродики – мой любимый хлеб с семечками, сыр, ветчина и помидорка. Когда поджарится в микроволновке, будет вообще вкуснятина! Несколько листиков салата, помидорки черри…И да-да-да, банальная гречка с сосиской! А ещё шоколадные кексы (мама сама пекла) и мандаринки.

Вот и Лида со своего французского прибежала перекусить. У неё какой-то салатик с водорослями (вкусный, кстати, хоть и выглядит жутко) и виноград.

10:20 Второй урок немецкого.

И мы идём в актовый зал. Потому что сегодня у нас последняя репетиция рождественского поздравления нашим немецким друзьям. Завтра после уроков будем записывать видео, потом Гаврик его смонтирует, и Кеттунен отправит немцам.
Дело в том, что наша школа уже много лет дружит со школой из Дюссельдорфа. Раз в год наши ребята ездят на месяц в Германию (я уже писала, что весной тоже поеду), живут в тамошних семьях, всё такое – а немцы точно так же ездят к нам. А во всё остальное время у нас часто бывают какие-нибудь совместные проекты, которые мы потом обсуждаем по скайпу, а к праздникам всегда делаем какие-нибудь поздравления. Вот как сейчас.

Я, к сожалению, не умею ни петь, ни танцевать (и даже просто красиво двигаться, когда вокруг любимые однокласснички, да ещё знаю, что всё это будет снято на видео), поэтому мне досталась скромная роль Рождественской Звезды. Это значит, что я тупо стою на стремянке позади всех, на башке у меня – эта самая звезда…и, собственно, всё. Пока остальные поют «Stille Nacht» и выделывают какие-то балетные па, а Марина-Мадонна укачивает Младенца (на самом деле тряпичный свёрток с личиком из папье-маше).

11:20 Алгебра.
Ненавижу, да простит меня Ю.С.!!!

Почему-то сегодня учёба не лезет в голову совсем. А уж тем более алгебра, которую я не перевариваю вовсе. Так что я начинаю сочинять письмо путивльским родственникам, иногда поглядывая, не слишком ли близко подошла Ю.С., чтобы вовремя успеть припрятать свою писанину.

Когда я спрашивала маму, почему она никогда никому не пишет письма, она отвечала что-нибудь вроде «А зачем? Прошлый век…Сейчас телефон, интернет, если что надо – в одну минуту выяснить можно. И бумагу не тратить».
Не зря же папа всегда говорил, что мама у нас в семье – двигатель прогресса.
А бабушка постоянно писала письма. Во все уголки земли – и в Москву, и в Питер, и куда-то на Урал, и даже в Казахстан…И в Путивль, конечно. Как-то так получилось, что хоть бабушка всю свою жизнь, пока не переехала в Город, провела в Путивле, её друзья и знакомые разъехались в разные дальние края.

Read more...Collapse )

От моего занятия отвлекает скрежет и негромкое курлыканье за окном. Голуби! Эти пернатые гопники частенько заглядывают в школьные окна.

Фото 25: голуби на окне.

Фото 26: вид из окна.

Уже знакомый вам Юбилейный проспект, и на другой его стороне – Сквер Челюскинцев. Ох, только бы Ю.С. меня с телефоном не спалила!

А я возвращаюсь к письму. Хочется за алгебру успеть его закончить, вроде немного совсем осталось.

Наверное, ремонт был для мамы своего рода лекарством от потерь. Сначала бабушка, затем и папа…И вот мама все вечера просиживала в Интернете, изучая, как наиболее надёжно вешать шкафы и полки или чем различаются два почти одинаковых вида штукатурки, листала мебельные каталоги, носилась по магазинам, ругалась и спорила до хрипоты с продавцами…В доме царил хаос стройплощадки! В прихожей спотыкались о мешки «Ветонита», в родительской комнате был сложен у стены ламинат, который чтобы уложить – нужно освободить комнату, а освободить никак, потому что тогда не на чем спать, и сидеть, и вообще невозможно жить, а новую мебель, пока пол не сделан, не купить тоже…В кладовке железные банки с краской громоздились одна на другую, валики и кисти вываливались, стоило открыть дверь, и воняло уайт-спиритом.
Тогда я научилась красить, собирать мебель, заколачивать гвозди жить на единственном нетронутом ремонтом уголке комнаты и ловить маму со стремянки.
В этом ремонтном сумасшествии бабушкин блокнот с адресами лёгким движением маминой руки отправился к прочему хламу.
- Всё равно никого там не знаем, - грустно пояснила мама в ответ на моё испуганное удивление, - будет надо, сами нас найдут, адрес-телефон знают…
Я, конечно, не могла допустить, чтобы ещё одно напоминание о бабушке бесследно исчезло, так что блокнот тайно перекочевал в мои «личные вещи». Первым делом я обзавелась новенькой тетрадкой, в которую переписала все адреса из блокнота, оставив у каждого небольшие пояснения – кем этот адресат приходился бабушке, и что я знаю о нём.
Потом я долго отказывала себе даже в самых маленьких удовольствиях вроде жвачки из киоска или мячика-попрыгунчика в десятирублёвом автомате, пока, наконец, не скопила внушительную, вроде бы, сумму. Взяв деньги и список адресов, отправилась на почту. Почтовая тётка посмотрела на меня как на дикую, когда я начала перечислять ей, куда и кому собираюсь писать, так что я просто сунула ей под нос тетрадку – вот, тут всё написано. Тётка долго считала что-то, пока, наконец, не озвучила мне сумму. Сумма была значительно больше, чем мои скромные «богатства».
- Девочка, побыстрее можно? – нетерпеливо ворчали в очереди, - люди ждут, понимать надо…В конце концов, мы с почтовой тёткой решили, что пусть для начала будут все конверты на Украину и сколько получится на оставшиеся – по России.
- Смотри, - растолковывала мне тётка, - где марки наклеены, это Украина. Где такая штука напечатана – Россия, - и вручила мне толстую пачку конвертов и горстку мелочи на сдачу.
Что делать дальше, я решительно не знала. Нет, ну то есть знала, конечно – написать письмо, положить в конверт, заклеить и опустить в любой почтовый ящик. Но вот как раз писем-то писать мне и не приходилось, «приветы» не в счёт. Интернет пестрел инструкциями, схемами, даже готовыми текстами образцами – от сухо-деловых до совершенно приятельских, но ничего подходящего я так и не нашла. Тогда я на жалкие остатки своих накоплений купила «лимончиков» и отправилась к Горячёвым. Горячёвы, как мне не раз к тому времени случалось убедиться, знали абсолютно всё.

Первым делом меня, конечно, ждал ужин – мелкая жёлтоватая картошка (своя, с огорода-то, без всякой химии – гордо поясняла Настина бабушка), густо политая подсолнечным маслом. Масло было пахучее, нерафинированное. На хлеб – кружок колбасы, тощая зимняя зелень с окна…
Настина мама пришла как раз когда бабушка разливала в «бокалы» чай. Прямо за чаем, похрустывая «лимончиками», мы и взялись за дело.
- Смотри, Юльчик, - щебетала Настина мама, - всё элементарно. Первым делом нужно что? Правильно, поздороваться! Привет, дорогая подружка Настя! Здравствуйте, уважаемая Феофила Феофановна! Доброго здоровьечка, незабвенная тётушка!
Дальше – элементарная вежливость: что вы, как вы, как живёте, что жуёте…Чего ржёшь, - цыкает на Настю, - дело серьёзное! Потом о себе пишешь, тут вообще свобода творчества. Если что спросить хочешь – лучше в конец. Там, пришлите мне, будьте так добры, сотенку-другую на опохмел. Или – просим в гости, когда пожелаете, только подольше не приезжайте. Всё. Люблю, целую, жму ручку, искренне ваша Розанова Юляша. Ну что, Юльчик, ясненько?
- Ясненько!
- Конверты-то у тебя есть?
- А как же! - гордо отвечаю я.
- Ну-ка, покажь, - просит Настина мама, и я с готовностью предъявляю ей драгоценную пачку. Она внимательно разглядывает их, уточняет – а это куда столько марок-то? – и удовлетворённо подытоживает:
- Всё верно. Как адрес-то писать, отправлять – знаешь?
- Конечно, - киваю я.
- А то смотри, тоже научу, если что.
Весь вечер я вывожу одинаковые послания, в которых отличаются лишь имена адресатов, а утром, по пути в школу, запихиваю конверт за конвертом в стоящий на углу почтовый ящик.

Каждому нужна своя Аляска - 7

Мне иногда кажется, что Кеттунен и Марина Станиславовна очень похожи. У обеих предки нерусские, обе из Петербурга – да-да, и Марина Станиславовна тоже, только она-то в Городе уже давным-давно, у обеих необыкновенные и невесёлые, в общем-то, семейные истории, обе безумно любят свой предмет…
Просто они как два полюса. Марина Станиславовна – «минус», а Кеттунен – «плюс». Марина Станиславовна с тоской вздыхает о временах, свидетелей которых уж и в живых давно не осталось. Кеттунен при каждом удобном случае повторяет – как здорово, что мы живём именно сейчас, называет наше время – «время свободы выбора». Марина Станиславовна не может простить советской власти (а больше всего – лично Сталину) непростой судьбы своих родственников, Кеттунен лишь пожимает плечами – такое было время, уж всяко не страшней, чем в Средние века.
На уроках у Свенторжецкой – муштра и железная дисциплина, у Елены Викторовны – полнейшая вольница, демократия на грани анархии. По истории – конспекты, таблицы, доклады. На немецком – проекты, стенгазеты, спектакли и полное безумие. Марина Станиславовна не устаёт повторять, что проблемы учеников – это наше личное дело, её не волнующее нисколько. Кеттунен всегда выслушает, поддержит, посоветует, войдёт в положение.
И всё-таки, если бы меня спросили, кто из наших учителей самый лучший, выбрать из этих двоих я бы не смогла.


Фото 23: микроволновка.

Да-да, прямо в классе, в шкафу припрятана!
У нас в школе ланчбоксы – совершенно обычное дело. А вот когда «кирпичей» только перевели в нашу школу, они очень удивились. И даже пытались смеяться над нами, типа, что мы как маленькие, мамки в школу собирают, всё такое. А потом и сами втянулись.
Вообще, в нашей школе очень много необычного, и нас всегда считают немножко фриками. Из какой ты школы? – Из пятой. И сразу всё ясно.

И в самом деле, разве в какой ещё школе бывают уроки в коридоре? В актовом зале? В школьном дворе? А то и вовсе в сквере Челюскинцев, прямо на траве, вокруг белых медведей (их вы тоже увидите, чуть позднее)?
А разве можно представить, допустим, в «Логосе» - самой пафосной нашей гимназии – пижамный фестиваль, пусть даже и первого апреля? А у нас был в прошлом году, и я весь день ходила по школе в своём дракончике! У Лиды сестра двоюродная учится в «Логосе», однажды она пришла в школу в бирюзовой блузке – и её не пустили. Потому что «деловой стиль» - это чёрный, белый и серый, в крайнем случае тёмно-синий или коричневый.
Или, допустим, возможно ли, чтобы в Лицее уроки вели сами школьники? Да ни в жизнь, они на своих учителей смотрят, как на каких-то всезнающих небожителей. А у нас такое «безобразие» каждую четверть случается. И уж совсем невероятно, если бы вдруг в четвёртой школе или в «Горке-семёрке» в один прекрасный день все ученики (и учителя тоже) взяли бы и заговорили только на иностранных языках. На всяких, кто какой знает.
А взять хотя бы наш класс! Марина постоянно наряжается как барышня чеховских времён – строгие платья ниже колена, воротнички, всё такое. Гаврик всё время приходит в одном и том же джинсовом костюме, интересно, он хотя бы стирает его когда-нибудь? Кеттунен смеётся, что костюм, наверное, растёт вместе с ним. У Милы зелёные русалочьи волосы и всё звенит и шелестит: серёжки, цепочки на поясе, брелок с каким-то бубенцом на рюкзаке…Руслан – спортсмен, он каждую перемену бегает то в зал, то в качалку (да-да, у нас в школе и качалка есть!), то на турник в школьном дворе. А то и просто начнёт отжиматься прямо в классе и не остановится, пока звонок на урок не прозвенит. А после сидит и воняет потом на весь класс. У Лиды моей постоянно руки в узорах, разрисованы хной. И это только самые заметные, а так у нас каждый со своим прибабахом.


Год назад в столовой даже поставили микроволновку, специально, обеды разогревать.Только к ней всегда дикая очередь. А нам хорошо, у нас Кеттунен притащила свою старую из дома. Мы вообще буржуи, у нас и чайник есть, и собственные припасы всегда – чай, печенюшки какие-нибудь, у Кеттунен даже бич-пакет для особо голодных всегда найдётся. Так что из нашего класса только Диана и Гаврик ходят в столовку, и то не в перемену, а после уроков. А чего не ходить, если им обеды бесплатные дают. Гаврику как малообеспеченному положено, Дианка – беженка.

Впрочем, нет, последнее, про обеды лучше удалю. А то мало ли кто чего подумает.
Что же касается Дианы, у неё, вообще-то говоря, очень интересная жизнь. Как в кино. Когда они только приехали в Город, то жили поначалу в детском санатории. Там экскурсии у них были, всякое такое, а детей и на санаторные всякие мероприятия приглашали. А Диане однажды и вовсе повезло – санаторских ребят повезли кататься на лошадях, а кто-то там то ли заболел, то ли уехал раньше срока – и на освободившееся место взяли Дианку. «А просто мимо удачно пробегала!».
Ещё она рассказывала про семью одну, жившую с ними – мать и трое детей. Они упросили пустить их в «кулинарную комнату» (вообще-то в санатории же всех и кормили) и умудрялись варить там варенье. Яблочное. Рядом с санаторием яблочный сад, вот там собирали и варили. И всех угощали. Тётя Марина – так мамочку ту звали – всё говорила: «не могу сидеть без дела». Ещё она раздобыла где-то российские учебники и всех желающих «мучила» школьной программой по русскому, готовя к предстоящей учёбе – «Зря я, что ли, филфак когда-то заканчивала!»
Потом Диана жила в Кирпичном, их там какая-то тётка вообще бесплатно пожить пустила. «Представляете, - рассказывала Диана в школе, - дом такой нормальный вроде, кирпичный, двухэтажный, а за водой на колонку надо! И туалет во дворе! Экзотика! А папа смеётся – стоило за тридевять земель ехать, чтобы точно так же за водой чёрт-те куда ходить». Я бы, пожалуй, там тоже пожила. Ну так, недолго, недельку-другую, вроде как квест такой. И правда ведь – экзотика.
Конечно, как только появилась возможность, они сразу из этой «экзотики» в нормальную квартиру съехали. Дианка сейчас в соседнем подъезде со мной живёт. Даже жалко, что мы почти не общаемся – она как-то сразу с нашими «курами» из Кирпичного сдружилась, девчонками, которые всё шмотки да сериалы обсуждают. Уж не знаю, что они друг в дружке нашли, вроде бы ничего общего.